Узбекистан отмечает 35-летие своей независимости. Все положенные по такому случаю позитивные слова уже сказаны – политическими и общественными лидерами, дипломатами, руководителями государственных компаний, представителями академической и творческой интеллигенции. Присоединяясь ко всему сказанному и ко всем добрым пожеланиям, сегодня хотелось бы поговорить о другом: о некоторых рисках и вызовах, которым стране в ближайшие годы придется противостоять – стойко, трезво и, желательно, без шока.
Глобальный Юг. Что это?
Сегодня куда ни кинь камень, обязательно попадешь в колумниста, рассуждающего о строительстве некоего “нового мирового порядка”. Мир, как нам сообщают, вступил в эпоху турбулентности, глобального кризиса, великих потрясений и беспрецедентных рисков.
С одной стороны, спорить с такими оценками трудно, а с другой – когда было иначе?
Just another day in human history, господа!
С небывалой пышностью в последние годы заговорили и о некоем “Глобальном Юге”. Я давно пытаюсь понять точное значение этого термина, но задача оказывается удивительно сложной.
Что вообще такое Глобальный Юг?
Где он начинается и где заканчивается?
Из кого состоит?
Каков его собирательный образ?
Какие общие ценности он олицетворяет?
И в чем, собственно, заключается уникальность этого нового нарратива?
Вопросы довольно простые. Ответы почему-то неизменно обтекаемые.
Как говорил герой фильма “Статский советник”: “Ни бороденки, ни усенки. Не за что ухватиться!”.
Сколько бы высокопарных слов ни произносили о так называемом Глобальном Юге, сколько бы стратегий развития, деклараций и программных документов ни принимали, сама попытка представить десятки совершенно разных обществ единой политической общностью остается скорее упражнением в производстве нарративов.
Мир и его народы слишком различны, чтобы загнать их под очередной удобный бренд.
Народы, государства и племена Африки, Азии и Америки отличаются друг от друга ничуть не меньше, чем народы Европы или Океании. У них разные исторические травмы, разные экономические интересы, разные политические культуры, религии, представления о государстве, собственности, справедливости и будущем. Иногда единственное, что объединяет две страны, причисляемые к “Глобальному Югу”, – это то, что какой-то аналитический центр в Вашингтоне, Пекине, Брюсселе или Дохе однажды поместил их в одну категорию по желанию “кампусных мудрецов”.
Поэтому сегодня, возможно, полезнее говорить не о возвышении абстрактного Глобального Юга, а о появлении новых южных империализмов.
Когда-то, в мои студенческие годы, в Университете мировой экономики и дипломатии в Ташкенте наши наставники любили повторять знаменитую максиму Дэн Сяопина: “Неважно, какого цвета кошка – черная или белая. Главное, чтобы она ловила мышей”. Цитата должна была иллюстрировать китайский прагматизм и способность отказываться от идеологических догм в пользу результата.
Но мне интуитивно всегда была ближе другая китайская мысль – маоистская.
В позднем маоистском представлении империализм вовсе не обязан носить цилиндр, говорить по-английски и прибывать на канонерской лодке из Лондона или Вашингтона. Он может быть капиталистическим, а может существовать в форме “социал-империализма” – именно так Пекин характеризовал Советский Союз.
Советская риторика могла сколько угодно апеллировать к антиколониализму и борьбе народов за освобождение; для маоистов это ничего не меняло, если практическая политика великой державы заключалась в навязывании своей воли более слабым государствам.
Если перенести эту старую левую оптику на современную международную политику, возникает довольно забавная картина.
Империалист сегодня вообще не обязан быть западным. Более того, он не обязан быть либеральным, капиталистическим или даже светским. Он может быть китайским, российским, иранским, турецким, катарским или эмиратским. Он может говорить языком социализма, исламской солидарности, тюркского братства, “многополярности”, антиколониализма или защиты традиционных ценностей.
Кошки действительно бывают разных цветов. Мышам от этого не легче.
Если использовать именно эту логику, то современная имперская политика проявляется в действиях России в отношении Украины и соседнего пространства, Китая – в отношениях с рядом соседей и зависимых экономик, Ирана – через созданные им сети политического и вооруженного влияния в Ираке, Ливане и Йемене. Собственные модели проекции силы выстраивают Турция, Катар, Саудовская Аравия и ОАЭ.
И вот здесь возникает проблема, непосредственно касающаяся Центральной Азии.
Журналисты и аналитики тратят огромное количество времени на изучение интересов великих держав в регионе. Американцы делают то. Китайцы хотят это. Россия пытается сохранить влияние. Европейский союз предлагает одно. Турция – другое. Иран – третье.
При этом значительно меньше внимания уделяется будущим геополитическим рискам, связанным с активностью новых “Венецианской” и “Генуэзской республик” XXI века – прежде всего ОАЭ и Катара.
Деньги и влияние
Сравнение, конечно, условное, но полезное. Перед нами небольшие по населению государства, обладающие непропорционально большими финансовыми ресурсами, торговыми сетями, портами, инвестиционными фондами, медиа, дипломатическими каналами и растущими политическими амбициями. Нефтедоллары позволяют им присутствовать далеко за пределами собственной географии, финансировать политические проекты, конкурирующие элиты и, в отдельных конфликтах, вооруженные силы или негосударственных игроков.
Посмотрите на Судан, Йемен, Ливию, Сомали и Африканский Рог. Внешняя политика там давно перестала быть монополией традиционных “великих держав”.
Западные страны во многих из этих конфигураций играют уже далеко не первую роль. Россия и Китай также далеко не всегда являются главными режиссерами происходящего. Зато Турция, ОАЭ, Саудовская Аравия, Катар и Иран научились действовать одновременно как инвесторы, посредники, патроны, поставщики оружия, информационные игроки и политические спонсоры – причем иногда поддерживая противоположные стороны одного и того же конфликта.
В разные эпохи журналисты, политики и эксперты с удивительной страстью хватаются за очередной модный нарратив, который якобы наконец объясняет устройство мира.
В конце восьмидесятых и особенно в девяностые таким интеллектуальным бестселлером стал “Столкновение цивилизаций” Самуэля Хантингтона. Каких только пророчеств из него не извлекали! Сколько речей, конференций и газетных колонок было построено вокруг нескольких карт и больших цивилизационных блоков!
Президент Ирана Мохаммад Хатами позднее попытался предложить ответную концепцию и, желательно, без шока.
Историческая ирония состоит в том, что многие государства и политические режимы, годами возмущавшиеся хантингтоновским взглядом на международную политику, сегодня сами делают немало для того, чтобы превратить его карикатуру в политическую реальность.
Иранские элиты, столкнувшиеся с глубоким кризисом доверия внутри собственной страны, все чаще апеллируют не столько к национальным интересам Ирана, сколько к категориям “мусульманской уммы”, сопротивления Западу и большой межцивилизационной борьбы. В результате внутренние и внешнеполитические амбиции одного государства начинают продаваться другим обществам, как их собственная историческая обязанность.
Но зачем этот “шляпный базар” Центральной Азии?
У региона достаточно собственной истории, собственных проблем и собственных интересов, чтобы еще записываться статистом в чужую цивилизационную драму.
Холодный расчет подсказывает, что в среднесрочной перспективе новые геополитические игроки юга –Турция, Катар, Иран, ОАЭ и другие – будут многократно усиливать не только экономическое, но и информационное, культурное и политическое присутствие в Центральной Азии.
Само по себе это не является ни трагедией, ни угрозой. Конкуренция внешних партнеров способна приносить инвестиции, технологии и новые возможности. Проблема начинается там, где инвестиции превращаются в политический патронаж, культурная дипломатия – в инструмент формирования лояльности, а обращение к обществу – в попытку разговаривать с гражданами другого государства поверх головы его собственных институтов.
Такие технологии уже опробованы в других регионах мира.
Сегодня это телеканал, фонд, университет, гуманитарная программа, религиозная сеть, инвестиционный проект или популярный блогер. Завтра – попытка объяснить обществу, кто является его “настоящим братом”, кто его исторический враг, какую версию собственной истории оно обязано принять и на чьей стороне должно оказаться в конфликте, который вообще находится за тысячи километров от Ташкента.
А послезавтра, если государство окажется слабым, внешний патрон может обнаружить внутри страны “свою” политическую, региональную, религиозную или общественную группу.
Судан, Йемен, Ливия, Ирак и Сирия демонстрируют, насколько быстро иностранная конкуренция перестает быть дипломатической, когда внешние игроки получают возможность инвестировать уже не в государство, а в противоборствующие группы внутри него.
Суверенному Узбекистану поэтому в среднесрочной перспективе следует быть готовым не только к традиционному давлению больших держав, но и к значительно более тонким информационным кампаниям. Их целью может стать влияние на историческую память, межнациональные отношения, религиозную идентичность, внешнеполитические симпатии и само представление граждан о месте собственной страны в мире.
Именно здесь суверенитет перестает быть красивым словом из праздничной речи.
Независимость и суверенитет
Суверенитет – это способность самостоятельно смотреть на собственную историю. Самостоятельно определять друзей и партнеров. Самостоятельно выбирать экономическую модель. Самостоятельно решать, какие конфликты являются твоими, а какие – чужими. И, что особенно важно, иметь возможность сказать “нет” даже тому государству, которое вчера построило тебе завод, мечеть, университет, дорогу или небоскреб.
Узбекистану совершенно не нужны новые “старшие братушки” из далекой пустыни взамен старых братьев из других географических направлений.
В этом смысле лучший ответ на внешние риски довольно скучен. И именно поэтому эффективен.
Узбекистану и выходцам из Узбекистана необходимо богатеть.
Не только государству – людям.
Необходимо продолжать экономическое развитие, не бояться частного капитала, интеллектуального роста, профессионального успеха и появления состоятельного, образованного и самостоятельного общества. Необходимо постепенно занимать лидерские позиции в региональных вопросах – не потому, что кто-то назначил Узбекистан “региональным лидером”, а потому, что экономический, демографический, интеллектуальный и культурный потенциал страны позволяет претендовать на такую роль.
Но лидерство невозможно построить исключительно административным решением.
Оно возникает тогда, когда жители страны и выходцы из нее становятся богаче – материально, интеллектуально, культурно и духовно. Когда университеты производят идеи, а не только дипломы. Когда предприниматели создают капитал, который не боится собственного государства.
Когда диаспора рассматривается не как подозрительная внешняя среда, а как продолжение экономического и интеллектуального пространства страны. Когда граждане доверяют институтам – и, что не менее важно, друг другу.
Сильное общество значительно труднее убедить, что ему срочно требуется очередной внешний наставник.
За 35 лет Узбекистан уже успел узнать, что независимость и суверенитет – не одно и то же. Независимость можно получить в определенную историческую дату. Суверенитет приходится подтверждать каждый день.
Особенно в мире, где желающих стать твоим старшим братом неожиданно становится все больше.
И неважно, какого цвета эта кошка.
АВТОР: Рафаэль Саттаров
Политолог, Вашингтон