В пятницу я сел в Ронконкоме в пригородный поезд и отправился в Манхэттен, как говорим мы, старые эмигранты; новые, кто не заметил, говорят не «в», а «на», что облегчает ICE задачу их выявления. Я пишу эти строки в понедельник и поэтому еще не знаю, чем закончились выборы, но иллюзий не питаю и боюсь, что новый конгресс будет ставить ICE еще большие палки в колеса.
Я сел в вагон в 8 вечера, когда на Лонг-Айленде было уже свежо. Обычно пустой в это время поезд сейчас был под завязку набит молодежью, из которой я обратил внимание на легко одетых девушек, у которых верх был почти обнажен, но ноги воткнуты в ботфорты. Зимой у нас часто бывает наоборот: сверху барышни упакованы в теплое, но снизу у них видишь босоножки, пойди пойми. Ноги у большинства были простонародные, то есть увесистые; у пассажирок другого лонг-айлендского транспорта–в три раза более дорогих автобусов «Хэмптон джитни»–они, как правило, тоньше.
В «Джитни» всегда мертвая тишина. Не только потому, что в них, как правило, ездят люди более зажиточные, то есть более старые, но и потому, что в них велят вырубать мобилы. Зато дают сиротские бутылочки с водой и дешевые крекеры.
В поезде не поят и не кормят, зато дают вволю наслушаться чужих телефонных разговоров, в основном по-испански. В пятницу они меня не донимали, потому что весь состав был заполнен детскими криками хэллоуинщиц, которые ехали в Манхэттен на свой страшный праздник. Хотя он должен был состояться на следующий день. Они что: с ночевкой в город едут? недоумевал я, поскольку вид у них был не гостиничный. Еще одна загадка бытия.
На следующее утро я поехал в Колумбийский универс, в котором не был с палестинского лета 24-го года, когда в его гигантском дворе красовался разноцветный палаточный лагерь, а я был нарасхват у левых старушек, потому что у меня на микрофоне был символ Би-би-си, которую они обожали. В большинстве своем это были вест-сайдовские еврейки, которые уверяли меня, что среди пропалестинских демонстрантов нет антисемитов, но есть евреи, поэтому демонстранты–не антисемиты. Старушки были профессиональными активистками и увлеченно рассказывали мне о своих былых подвигах.
В прошлую субботу двор был пустынен, но охранялся куда строже, чем в те лихие дни. Войти туда было сложнее, чем в лефортовский филиал Лубянки, где я подхалтуривал на четвертом курсе переводчиком и видел, как в его входную дверь врезают первый наборный замок. «Это наш руководитель!»–восторженно сказал мне как-то на крыльце мой гэбешный начальник Иван Архипыч Щербаков, указывая на большую черную машину. «Семичастный?»,–неуверенно спросил я, не разбираясь тогда в руководстве их конторы. «Какой Семичастный?! Андропов!»–вскричал Иван Архипыч.
Я еще раз пересекся с Семичастным несколько лет спустя, подравшись с его сыном Олегом на свадьбе своего приятеля Володи Микояна (брата Стаса Намина) в ресторане «Арагви», где Олег прикололся к моей однокурснице Рите Тазетдиновой, за которой я ухаживал. Нас быстро разняли, и меня не вернули в Лефортово уже в ином качестве. Мы были молоды и ничего не боялись. Особенно спьяну.. У входа на кампус Колумбии у меня проверили QR код, присланный заранее по электронной почте, и удостоверение прессы, а в здании–водительские права, да еще моя спутница дала им свой университетский номер и за меня поручилась. Охранников была туча. Поработав, мы отчалили часа в 3 дня и сели в автобус, к моему удивлению не бесплатный, хотя градоначальник обещал. Проезжая мимо Центрального парка, мы поравнялись с красивейшим черным конем, запряженным в коляску с пожилой возницей, которых только что запретили.
Вылезая на 32-й улице, я услышал вопли, разносившиеся со стороны Мэдисон авеню, и направился в их сторону, надеясь, что это очередная пропалестинская акция. Действительно: между 32-й и 33-й, то есть напротив моего терапевта Сураджа (это солнце на ряде восточных языков) Тикко, стояла могучая кучка из 15 душ, одна из которых орала в матюгальник лозунги, но в защиту не ХАМАС, а пушистых лесных тварей. Как положено, кучка, в основном, состояла из девушек, разбавленных четырьмя парнями, двумя старичками и старушкой, которая держала картонку с самопальной надписью «Защитим животных!». Остальную наглядную агитацию, видимо, оплатил Сорос, поскольку она была отпечатана профессионально.
Один плакат содержал фото какой-то из подопечных демонстрантам тварей, которую я не опознал,–то ли енот, то ли песик,– и гордая надпись «Я не меховая шубка!».
Другой лозунг гласил призыв «Прекратить жестокость к животным!», явно навеянный борьбой леваков с ICE. Леваки обвиняют Трампа в «жестокости» к нелегалам, на которых они возлагают большие надежды как на благодарных будущих избирателей. Один лозунг я приведу в оригинале, потому что он рифмуется: «Shame on you for what you do!». Рифма бесхитростная, но это были не поэты. Меня всегда поражает бьющая из них струей ненависть.
С другой стороны, вспоминая себя в свои антисоветские годы, я дивлюсь своей тогдашней злобной ненависти. Возвращаясь к акции на Мэдисон, она увенчивалась лужей кровеподобной жидкости, которую лили на тротуар защитники пушистых тварей. «Вы чего-нибудь спросить хотите?»–ласково спросил один из демонстрантов, увидев на асфальте единственного журналиста, то есть меня.
«Кровь, разумеется, настоящая?»–спросил я. Молчание было ему ответом, и я понял, что пора валить. Главное я уже знал и так, записав название конторы, у стены которой они бушевали: Molteni&C. Эта фирма знаменита своей роскошной итальянской мебелью и вроде мехами не торгует, так с чего эти психи к ней привязались? Дело в том, что ее глава Marco Piscitelli является членом правления Fondazione Altagamma, то есть комитета, ведающего самыми крутыми итальянскими брендами. Активисты оказывают нажим на Piscitelli c тем, чтобы он использовал свое влияние в Altagamma для того, чтобы заставить Миланскую неделю моды провозгласить запрет на меха.
То есть полтора десятка фанатиков устроили в выходной день шабаш на пустынной Мэдисон для того, чтобы запустить в далекой стране эту длинную цепь событий! Обалдеть. Со мной трампофобы расправились проще. Лет 20 назад я углядел на толчке в лонг-айлендской деревне смачную меховую курточку. «Из росомахи она»,– весело сказала ее хозяйка, на вид простая американская баба. «Почем?»– спросил я.»Семь пятьдесят»,– ответила она. «Долларов?»– испугался я. «Да нет, семь с полтиной!». Так я оделся по-барски.
Как-то я ехал в своем приобретении в метро на RTVI, которое находилось тогда на Спринг-стрит, и какой-то фанатик, или скорее фанатка, резанул (а) меня в спину бритвой, чего я сам не заметил, пока разрез не засекла наша польская гримерша. Курточку как-то залатали, а потом я продал ее супермодели, которая снимала у меня угол. «Долларов?»– тоже засомневалась она. «Да нет, семь с полтиной»,–ответил я, не будучи меховым спекулянтом.
АВТОР: Владимир Козловский
Лонг-Айленд, Нью-Йорк