Дар дасти рафиқон гули наврастаи ноз, ялалум, э вой,
Моро бигирифтанд бо табассум пешвоз, ялалум, э вой,
Аз Осиё дар Амрико кардем парвоз, ялалум, э вой,
Радҷу, Наргису Виола, Муҳаббат, Илёс, ялалум, э вой…
Ильяс Маллаев
90 лет тому назад, 12 января 1936 года в городе Мары (Туркменистан) у моих родителей Эфраима и Елизаветы Маллаевых родился мальчик. Его назовут Илёу Мани. Он известен миру, как поэт Ильяс Маллаев (1936-2008).
Пожалуй, не было человека на территории всей Средней Азии и Таджикистана, который при упоминании имени Ильяса Маллаева не улыбнулся бы и не вспомнил заслуженного артиста Узбекистана, музыканта-виртуоза, певца, композитора, драматурга, поэта, весёлого, жизнерадостного, харизматичного и необыкновенно обаятельного артиста.
Да, он был именно таким – активным, заводным, звонким, доброжелательным и неподражаемым человеком, дарящим людям радость и хорошее настроение… Восхищённые поклонники любимого артиста, попадая под его обаяние, наслаждались его элегантностью и покоряющей естественностью, отмечая в нём необыкновенную тактичность, порядочность и человечность.
Сегодня для нас День светлой грусти и огромной признательности за достойно прожитую жизнь Человека, которого отличали высокие душевные качества и внутреннее духовное богатство, – Поэта, оставившего миру неоценимое творческое наследие, которое продолжает жить и трогать сердца миллионов людей, напоминая, что истинная поэзия бессмертна, а он навсегда остался в своих рифмах, как будто и не уходил.
Относясь к памяти моего любимого брата с чувством глубочайшего благоговения, мне будет сложно в своих воспоминаниях придерживаться строгих законов художественной прозы – скорее это будет выброс сконцентрированного потока эмоций в сознании и в душе, вызванный тоской по невозвратимому прошлому…
Наша мама рожала брата Илюшу дома, как, впрочем, и всех своих детей. Роды принимала моя бабушка Блори Доя – она была известной повитухой Каттакургана. Вес ребёнка (6,700!) произвёл фурор в округе. При регистрации новорожденного работниками хокимията, маме не поверили, считая, что она скрыла дату рождения младенца и пришла на три месяца позже, вынудив её заплатить штраф. В защиту выступили соседи, убедившие социальных работников в правдивости слов наших родителей, в результате чего родителям выплатили денежную компенсацию.
С самого раннего детства Илью притягивал чарующий и волшебный мир музыки. В два с половиной месяца, слушая скорбные напевы колыбельной песни, слова которой мама импровизировала, чтобы хоть как-то выплеснуть свои эмоции, брат начинал горько плакать.
– Нет, нет, мой мальчик, я не плачу, – вздохнув полной грудью и, поспешно утирая рукавом платья слёзы, оправдывалась мама, и уже другим, притворно-радостным тоном начинала петь новую песню, отчего Илюшенька мгновенно успокаивался, но ещё долго не мог заснуть. Ухмылочка, появившаяся на его личике, показывала, что песня ему очень нравится…
Уже в год и восемь месяцев он был настолько погружён в музыку, в макомы, что умудрялся на мизинце пальца одной руки прокручивать, а ногтём пальца другой извлекать звук из пластинок, а затем ещё и ещё раз напевать мелодию, которую усилием своей воли умудрялся “соскабливать” с них.
Не умея ещё читать, он знал название каждой пластинки на память: “Дугоҳ, Сегоҳ, Наво”. Наматывая на палки проволоку, конский волос и нанизывая консервные банки на прутики, предварительно засыпав в одну рис, в другую маш, а в третью горох, он создавал инструменты и – что не могло не поражать – извлекал из них звуки.
У него играло всё: железная изгородь, остатки тыквы, корка арбуза, простые спички, ложки, стаканы, наполненные водой, обложки книг и … даже лужи. Родители, заметив в сыне музыкальную одарённость, решают на последние деньги купить сыну патефон. “Пуль дода, дарди сар харидана, акнун фъамидам” – “Не думал, что за свои же деньги, куплю себе головную боль!”, – поговаривал наш папа, ведь Ильяс не давал никому спать.
Просыпаясь среди ночи, он прослушивал песни, которые уже сотни раз напевал перед сном, пока не отключался от усталости.
Он находил в темноте пластинки и, заранее одухотворённый тем, что предстоит ему сейчас услышать, предвкушая мотив, с ликованием бурчал первые такты уже известной ему мелодии, затем с неимоверным азартом переключался на другие пластинки и … они моментально оказывались в его руках. Прослушав только половину, он торопился наполнить слух третьей…четвёртой… пятой…
Это было отрадно, но, с другой стороны, было слишком больно на это смотреть. Казалось, ему не хватает воздуха в музыке, он дышит ею, живёт в мире звуков – в своём мире, где он свободно ориентируется и где ему комфортно, интересно и радостно.
“Як патефон монам”, “Як “Дугоҳ хусейн” монам…” (названия пластинок) – звучал его голос в ночной тиши… и уложить его вновь было гиблым делом. Войдя в азарт, Илюшенька был уже настолько возбуждён, что его не интересовало ничто происходящее вокруг, он упивался возможностью наслушаться, напеться, насладиться. Родители, зная это, терпеливо ждали, пока их сын, окончательно вымотавшись, обнимет свои пластинки и ляжет спать, ещё долго напевая какую-нибудь из мелодий…
Детство и юность моего брата прошли в городе Каттакургане. Будучи старшим в семье, Илья считал своей обязанностью помогать родителям и уже к 14 годам работал скрипачом в Каттакурганском театре музыкальной драмы.
В 1951 году, когда брату исполнилось 15 лет, вся наша семья переехала в город Ташкент. Мне было тогда 22 дня от роду…
Слухи о необыкновенно красивом и талантливом юноше мгновенно разошлись в музыкальных кругах столицы. Жизнь в новых условиях оказалась не такой уж лёгкой, какой себе мог представить мальчишка его возраста. Ташкент был огромным современным городом с культурным разнообразием и оживлённой жизнью. Несмотря на то, что страсть к музыке возникла у него чуть ли не в утробе матери, во взрослой жизни ему пришлось побороться за право называться артистом.
Чтобы хоть как-то приблизиться к искусству, брат вызвался помогать по хозяйству в доме Авнера Бараева. (кстати, именно Бараев посоветует молодому дарованию перейти с рубаба на тар), где он постепенно знакомится с корифеями бухарскоеврейского искусства: Исахаром и Маргаритой Акиловыми, Авраши “Бинни” Еской Устаевым (“Кори- Ёска”), Исаком Катаевым, Сасоном Биньяминовым и многими другими.
Ильясу не было и 17 лет, когда, очарованная уникальной внешностью и виртуозном владением инструмента, его пригласила в свой ансамбль сама Тамара Ханум, Народная артистка СССР. Её имя звучало повсюду. Можно сказать, что это было еще до эры телевидения и музыкальных клипов. В Средней Азии уже была своя этно-Мадонна – сверхмощная народная мега-звезда, которую тогда можно было не только слушать, но и смотреть в музыкальных представлениях, где танцы, песни и наряды создавали неотразимый шоу-эффект, сражавший любую публику наповал.
Благодаря многочисленным гастролям этого известного коллектива, с талантом виртуоза-исполнителя знакомятся жители многих республик СССР. Ильяс становится любимым и востребованным музыкантом не только для бухарских евреев, но и для узбеков, казахов, таджиков, армян и азербайджанцев…
Отчётливо помню Ташкентский вокзал 1955 года. Папа, мама и я (мне 4,5 ́года) стоим поодаль; родители в восхищении: их двадцатилетний сын стоит рядом со знаменитой Тамарой Ханум – феей на высоких каблуках, с развевающимся на ветру огромным розовым шарфом. Он вместе с ней едет в Москву, столицу, символ сказочного мира, где все счастливы и сыты.
Родители не хотят показаться рядом с сыном, они бедно одеты: мать в телогрейке – худая, измученная, но гордая; отец в старом, потертом и выцветшем пиджаке. Илья не понимал, в чем дело, почему родители не подходят к нему. Удивительно красивый, с огромными зелёными глазами и густой кудрявой шевелюрой, он стоял счастливый, с инструментом в руках. Группа музыкантов ехала на республиканскую декаду, а мы только взглядом провожали поезд, в окне которого мелькнуло лицо брата. Я побежала вслед, пока хватило сил, махала ручонками – не только брату, а всем, кто виден был в окнах вагонов. Мне было не понять тогда, почему мама плачет, а папа с трудом сдерживает слёзы…
***
Зима 1958 года. Илье всего 22 года. Он на пике своей популярности.
Вместе с Сироджем Аминовым, известным певцом и близким другом, они торопились на свадьбу. Внезапно шофёр грузовой машины, в кузове которой они сидели, резко затормозил: спустила шина.
Степь, ночь, тишина… Надо было срочно что-то придумать. Время поджимало, люди ждали, но шофёр никуда не торопился зная, что домкрат, который валялся где-то в кузове, был непригодным.
Очень ответственный по натуре, Илюша старался найти выход из создавшейся ситуации. Под имеющийся в наличии домкрат они подкладывают доски и, засучив рукава, Илья лезет под машину. Раскрученное колесо оказалось слишком громоздким и тяжёлым. Сиродж подбегает, чтобы помочь откатить его в сторону и, совершенно случайно, спотыкается. В одно мгновение машина срывается с домкрата и падает!
“О-на-жон!!!”, – раздаётся крик в степи и эхом растворяется в облаках.
Это был дикий рёв музыканта, потерявшего полпальца, – страшная трагедия утраты не просто части тела, но и его заветной мечты, способности к самовыражению и предназначения в этой жизни.
Мне было 6 лет, но тот зимний вечер врезался в мою память, когда брат вошёл в комнату, пряча руку за спиной. Он не хотел делать маме больно, но его глаза, наполненные до краёв слезами, выдавали невыносимую боль, отчаянье, крик, мольбу о помощи…
“Боже! Что-то ужасное?! Что же могло произойти? Мой Илюшенька был всегда весёлым и жизнерадостным, почему мой мальчик плачет?” – мне казалось, что мама мыслила вслух. Она бросилась к своему любимому сыну и крепко прижала его к груди.
Всё ещё пытаясь улыбаться, брат показал ей перевязанную руку, с трудом сдерживая эмоции. Пауза… Его тело судорожно содрогалось, и откуда-то из глубины донёсся приглушенный стон, переходящий в совершенно душераздирающий крик!
Обхватывая подол маминого платья, Илья опустился на колени и горько зарыдал.
– Онажон! Ма-моч-ка! Я погиб… Я потерял всё… у меня теперь нет пальца! Как я буду играть на таре, ма-ма-а-а!!!
Мама в отчаянии запрокинула голову назад.
– О, Худо-о-о-о-о!!!.. – вырвалось у неё из груди.
Я, до конца не поняв всей ситуации, тоже стала громко плакать. Мне было страшно, ведь впервые в жизни я видела слёзы дорогих и значимых для меня людей.
-– Не волнуйся, мой мальчик, мы обязательно что-нибудь придумаем, – дрожал голос мамы, она и сама вся тряслась, – придумаем обязательно… конечно же… А как же иначе?! Да, да, обязательно…
С отрешённым взглядом, устремлённым в никуда, она гладила, мокрые от растаявшего снега кудри своего любимого сына…
– Да что ты можешь придумать, когда жизнь для меня теперь не имеет никакого смысла, я не хочу больше жить, понимаешь?! Зачем мне эта жизнь без музыки, зачем, скажи мне?!
Мама как-то сразу обмякла и, буквально, сползала на пол. Теперь они стояли друг против друга на коленях. Внезапно, взяв брата за плечи, она начала лихорадочно целовать его руки, лоб, щёки, глаза…
– Что ты!? Что ты, мой родной, глупенький… не говори так, не гневи Б-га! Он обязательно поможет тебе. Он ведь уже помог – спас тебя… ты не погиб! Он вернул тебя мне, понимаешь! Ведь Он не мог лишить меня единственной радости в жизни! – успокаивала она его, не сдерживая слёз беспомощности, отчаяния и бессилия перед навалившейся бедой.
Мама ещё долго будет прятать инструмент брата, чтобы не теребить его душу. Но однажды вечером она сама протянет его Илюшеньке, и скажет:
– Будь сильным по жизни, сынок! Посмотри на мои руки. Поранив правую огромной занозой, я научилась работать, шить и писать левой рукой. Не забывай, что ты – мой сын! И если осилила я, значит, осилишь и ты!
…Прижимая медиатор между большим и, оставшейся культёй правого указательного пальца, Ильяс будет заново учиться играть, удивляя впоследствии мир, знатоков и именитых таристов Азербайджана мастерством виртуозного владения таром…
***
В 1960-е годы популярность индийских фильмов в СССР была невероятной. Московский и Ташкентский кинофестивали были Меккой, куда съезжались любители индийского кино. Кинозалы были переполнены, а песня “Бродяга я” в Советском Союзе стала настоящим шлягером.
Следующим шедевром был фильм “Господин 420” и новый хит: “Ботинки – японские, брюки – английские, шляпа – русская, а душа – индийская!..”. Ах, сколько их было на слуху у Илюши – песен и мелодий из фильмов “Байджу-Бавра”, “Новый Дели”, “Любовь в Симле” “Сангам”, “Мать Индия”, “Цветок в пыли”…
Будучи большим поклонником классической индийской музыки, Илья перенял технику игры индийского композитора и ситариста Рави Шанкара. Он стал первым в СССР, кто профессионально освоил индийский инструмент ситар и мог играть главную жемчужину классической индийской музыки – Рагу. Какое же гипнотическое звучание было у этой экзотической “бандуры” с металлическими струнами, широким удлинённым грифом из дерева и корпусом из полой тыквы!
Он выступал на радио и по телевидению, с ним организовывались разного рода встречи, у него брали интервью, на свои концерты он собирал целые стадионы, где виртуозно исполнял музыку и песни народов Востока, передавая красоту и тонкость звучания посредством струн, которые буквально плакали под касанием его пальцев. Даже не разбирающиеся в музыке люди не могли слушать его исполнение равнодушно.
Ильяс Маллаев и по сей день остался одним из виртуознейших исполнителей, удивлявшим мир своим неповторимым талантом и обширным репертуаром, в котором, кроме всего, были песни собственного сочинения на разных языках.
Не помню и дня, чтобы в нашем доме не звучала музыка…
Буквально поглощённый завораживающей и волшебной магией азербайджанского мугама, Ильяс знал наизусть не только семь основных мугамов – Сегях, Чахаргях, Раст, Баяты-Шираз, Шур, Хумаюн, Шуштер, но и их многочисленные варианты – Баяты-Гаджар, Баяты-Исфахан, Харидж Сегях, Орта Сегях, Мирза Хусейн Сегях, Йетим Сегях, Сегях-Забул, Махур, Мухалиф, Дюгях.
Он боготворил гениальных мастеров искусств Азербайджана, таких, как Хан Шушинский, Буль-Буль Мамедов, Рашид Бейбутов, Шавкэт Аликперова, Эльмира Рагимова, Назокат Мамедова.
Встречаясь со многими из них, он вызывал восторг у своих кумиров и жителей Баку своим безукоризненным исполнением традиционных азербайджанских классических произведений, и буквально сводил с ума своими знаниями и своей профессиональной игрой на таре маститых таристов Азербайджана, в том числе и выдающегося Сейрана Сейранова, который со своей супругой был в гостях у нас дома в Ташкенте летом 1955 года.
В 1963 году Ильяса Маллаева – уже известного и талантливого музыканта, работающего на Государственном радио – знакомят с молодой, но подающей большие надежды девушкой, Любой Шамаевой, ставшей впоследствии его музой, супругой и верным другом на всю жизнь.
Это был неповторимый творческий союз двух сердец, проживших более 43-х лет в счастливом браке и воспитавших одаренных детей: Раджа, Наргис и Виолетту, которые, унаследовав талант своих родителей, успели заявить о себе, как яркие, креативные, разноплановые и творческие личности – именно им Ильяс посвятил свои первые стихи, проникнутые любовью и преданностью.
Радж – виртуоз-музыкант, певец и замечательный клипмейкер; Наргис, владея великолепным голосом, известная в Америке и за ее пределами певица, является автором нескольких книг, и её многогранность на этом не заканчивается.
Талант родителей, передавшийся детям, нашёл своё продолжение уже и во внуках знаменитой пары: Ави (Ави Бенжамин), Кармела, приобщился к ним уже и Ильясик – дети дочери Наргис; Лолита – дочь Виолетты, Свен и Лиза – дети Геры, и Ильяс – сын Беллы. Что-то мне подсказывает, что концентрированного таланта Маллаева хватит ещё на несколько поколений.
Под умелым руководством мужа Мухаббат стала звездой первой величины. Более того, специально для нее в апреле 1964 года при Госкомитете радио и телевидения Узбекистана был создан эстрадный оркестр.
В 1978 году Ильясу Маллаеву было присвоено звание Заслуженного артиста Узбекистана, в то время как Мухаббат была удостоена звания Народной артистки Узбекистана. Вместе они прошли большой творческий путь в Узбекистане, а затем и в Америке.
Их гостеприимный дом всегда был постоянным местом творческих встреч артистов, журналистов, музыкантов, композиторов, поэтов, писателей, художников и просто друзей. Кто только не бывал у них в гостях, наслаждаясь атмосферой уюта, комфорта, радушия и душевного тепла, с пышным застольем, песнями, танцами и состязанием в острословии!
Аркадий Райкин, его сын – Константин Райкин, актёр Владислав Стржельчик, Тамара Ханум, Эльмира Рагимова, Хофизула Хиёл, Манас Левиев, Соломон Юдаков, Марьям Якубова, Борис Мурдахаев (Ташкентский), Сион Мордухаев (Чунгак), Авром Толмасов, Шоиста Муллоджанова и многие другие.
Илья, великолепно владеющий искусством имитации (кстати, этим он пошёл в нашу маму – Елизавету Малаеву), был постоянным участником передачи “Табассум устахонаси (“Юмористическая мастерская”) – популярного узбекского шоу, фокусирующегося на юморе и смешных сценках.
Он великолепно имитировал голоса выдающихся певцов своего времени, своих старших современников: Гавриэля Муллокандова, Михаила и Гавриэля Толмасовых (именно он посоветовал молодому Ильясу начать петь), Ходжи Там-тама, певшего в жанре бытового фольклора, Карима Закирова (отца Батыра Закирова), Карима Муминова (Нафтоли Шимунова), неподражаемой перуанской звезды Имы Сумак…
Не остались в стороне индус Махендра Капур, афганец Хиёл, великие Юнус Раджаби, азербайджанец Рашид Бейбутов, Сиродж Аминов.
Особой популярностью пользовались у радио-слушателей “Куплеты Сако” Владимира Канделаки, “Катта ашула”, причём пел он двумя голосами – в высоком и тут же – в низком регистре.
Он пародировал монолог Отелло на татарском языке, басню “Стрекоза и муравей”, пел незабываемые дуэты из индийских фильмов “Байджу бавра”,
“Любовь в Симле”, “Бродяга”, “Господин – 420” двумя голосами – мужским и женским, в буквальном смысле доводил зрителей до безумия и восторга!
Карима куйнак кийади
Эртага эрга тегади
Шу замони қизлари, ё
Адабийни беради…
Ла-кала-дум- бам
Ша кала- дум- бам.
Оденет платье Карима –
Ей замуж выходить с утра.
Девчата, нынче, брат, не промах –
Вмиг “вмажут” за свои права…
Ла-кала-дум-бам
Ша кала-дум-бам.
(куплеты Ходжи Там-Тама, которые пародировал мой брат… ).
А кто из нас не помнит, как лихо и задорно Ильяс исполнял русские частушки, превращая звучание тара в балалайку!
Взял дед бабку,
Завернул в тряпку.
Поливал её водой,
Чтобы стала молодой
Ходит милый по базару
И всем улыбается…
Оказалось – зубы вставил,
Рот не закрывается
А в турецких песнях тар в его руках издавал звук уда – турецкого инструмента, и становился мандолиной, когда он играл “Рио-Риту”.
Его искромётный и спонтанный юмор, незаурядный ум, глубокие познания основ мугама и классической музыки, поэзии, песнопения и, в добавок ко всему, уникальные лингвистические способности – феноменальное владение армянским, узбекским, азербайджанским, таджикским и иранским языками и созданная им поэзия на этих языках не могли не найти путь к сердцам миллионов людей разных национальностей, вероисповедания, возраста и социального уровня.
***
Находясь в Америке, Ильяс Маллаев издал две книги. Первую из них – “Ширу-шакар” (“Молоко и сахар”) – в 1994 году, вторую – “Садои Дил / Калб Садоси /Девон” (Голос сердца/Девон) – в 1999 году. Третья книга Девон-2 “Узбекистонни согиниб…” была набрана мною в 2008 году, ещё при жизни моего брата, но, к сожалению, не издана.
Брат очень любил Узбекистан, Ташкент, где прошли его самые лучшие и успешные в жизни годы. Кстати, и базары в Ташкенте, став модернизированными, потеряли свой исторический облик.
Но мне никогда не забыть сказочную атмосферу прежних восточных базаров! Многочисленные прилавки с огромным количеством пряностей и ароматных специй, сухофруктов и восточных сладостей, буквально завораживающих своим изобилием. Экзотические запахи всевозможных лакомств и разнообразных румяных лепешек, нежный аромат местных фруктов, и до боли знакомый своеобразный гул от перекрикивающих друг друга звонких голосов зазывал, восхваляющих свой товар. Это как музыка базара…
Надо сказать, что на рынках торг был всегда уместен. Сам процесс торга, жаркие споры между покупателями и продавцами доставляли огромное удовольствие всем без исключения, в том числе и людям, которые считались довольно самодостаточными.
И без того шумные базары Ташкента становились ещё более оживлёнными, стоило только Илюшеньке на них появиться. Продавцы, буквально, вскакивали со своих мест, а покупатели, казалось, совсем забывали о своих покупках и толпами ходили за своим любимым артистом. Многие просили брата спеть индийскую песню женским голосом – и он пел, а вокруг стояли почитатели его таланта и с наслаждением слушали своего Ильяса.
Каждый продавец непременно угощал Илюшеньку чем-то вкусненьким.
Надо сказать, что Илья был щедрым покупателем, никогда не торговался, постоянно перекидывался шутками, анекдотами, остроумно отвечал на “щекотливые” вопросы, используя традиции юмористического состязания “аския”, представляющего собой веселую словесную перепалку с искусным, лёгким и добродушным подшучиванием под раскаты заразительного смеха. Ах, при этом надо было присутствовать, просто быть рядом!..
Покупая тутовник вместе с ляганом, мой брат угощал сочными ягодами всех, кто оказывался рядом: незнакомых, прохожих, детей и, конечно же, всех, кто стоял за прилавком. В итоге многие стояли с липкими по локоть руками, составляя ему компанию…
“Вой, Илёс-ако, мендан нон омийсиз-ми?” – “Вай, Ильёс-ака, Вы разве не купите у меня лепёшек?”, – с наигранным упрёком в голосе выкрикивали продавщицы национальных узбекских лепешек на ташкентских базарах. Илья, воспитанный на том, что от хлеба нельзя отказываться, а больше, конечно же, чтобы не обидеть ни одну из них, покупал хлеб у всех женщин в ряду, заполняя заднее сидение своего автомобиля стопами горячих, душистых лепешек. А затем, при выезде с базара, он с ещё большим азартом раздавал их всем, кто “облеплял” его машину, пытаясь разглядеть поближе своего кумира.
“Олинглар, нондан олинглар, иссиқ экан!” (“Угощайтесь, лепёшки ещё совсем горячие!”).
Оглядываясь назад, сидя на заднем сидении автомобиля, я видела, как люди ещё долго махали руками…
“Ажойиб инсон, юраги кенг бола экан, бизнинг Илёсимиз” – “Замечательный человек, парень с необъятной душой, наш Ильяс”, – говорили они вслед своему любимому артисту – Ильясу Маллаеву!..
Я бы могла поделиться ещё многими воспоминаниями, связанными с жизнью и творчеством моего брата: рассказать об его семье, которую он боготворил, о детях, которыми Ильяс безмерно гордился, о том, каким необыкновенным братом он был и с каким трепетом относился к нашим родителям. Ҷигардӯст – так звали знавшие его люди! И в этом был весь Ильяс!
***
Большой патриот бухарского еврейства, Ильяс тяжело и болезненно переживал за его будущее. Однажды он с грустью поведал мне в одной из наших последних бесед: “Как жаль, что Америка многих изменила! Повсюду несправедливость и равнодушие, мы перестали ценить друг друга, нет больше ни милосердия, ни взаимоуважения, ни морали, ни этики. Если бы ты знала, – с грустью говорил он, – как сложно слушать речь человека, неумело скрывающего свою гнилую сущность за дружелюбным лицом!”
Сам Илья никогда не был расчётливым, лицемерным, предприимчивым человеком, его нельзя было уличить в корысти, скорее в нём была святая, доверчивая, непосредственная наивность, в хорошем смысле этого слова. Он ценил в людях простоту и любил их не за славу и величие, а за чистоту помыслов.
Мне очень хотелось бы, чтобы нашёлся такой талантливый, профессиональней режиссёр, который бы правдиво, не искажая действительности, снял художественный фильм в подарок всему нашему народу к 100-летнему юбилею Ильяса Маллаева. Думаю, что фильм этот был бы не только рассказом о замечательном человеке – настоящем, искреннем, открытом и добром, но и, прежде всего, был бы фильмом Памяти, который бы ярче представил обществу о чем думал Поэт и чем он жил, ценным подарком всем тем, кто ценит искусство, и воспринимался бы, как дань глубокого уважения, любви и признательности ему – Поэту, Легенде, Сыну своего народа Ильясу Маллаеву.
Заканчивая свои воспоминания и размышления о своем брате, хочу сказать следующее.
У японцев есть такое понятие “Саби” – открытие нетленного в тленном, любовь к преходящему и недостижимому – опавшему цветку, увядшей ветке, заброшенному дому.
Наша память – свидетельство о бренном, минувшем, прошедшем. Но память о минутах радости есть тоже радость!
У нас с тобою, Илюшенька, их было очень много – этих драгоценных минут! И я сохранила эти мгновения радости в глубинных недрах своей души.
Сегодня твой День стал Праздником для всего народа!
Так пусть же он будет таким же радостным и счастливым, как и всё, с чем предстоит твоим потомкам встретиться в жизни…
Уверена, что это порадовало бы тебя, Илюшенька.
С Юбилеем, родной наш Человек!
Ильяс перевел часть стихотворения Булата Окуджавы “Размышления возле дома, где жил Тициан Табидзе”, посвящённого трагической жизни грузинского поэта Табидзе.
Он выбрал те строки, которые особенно были близки ему.
Размышления возле дома,
где жил Тициан Табидзе
Берегите нас, поэтов. Берегите нас.
Остаются век, полвека, год, неделя, час,
Три минуты, две минуты, вовсе ничего…
Берегите нас. И чтобы все – за одного.
Берегите нас, поэтов, от дурацких рук,
От поспешных приговоров, от слепых подруг;
Берегите нас, покуда можно уберечь.
Только так не берегите, чтоб костьми нам лечь.
Только так не берегите, как борзых– псари!
Только так не берегите, как псарей – цари!
Будут вам стихи и песни, и еще не раз…
Только вы нас берегите. Берегите нас.
ЯК ЛАВҲА АЗ ҲАЁТИ САНЪАТКОР
Ильяс Маллаев
Зи баҳри чи таваллуд ёфтаи, бечора санъаткор?
Пушаймон аз таввалуд гаштаи садбора санъаткор.
Баройи хушнуди инсон дилу ҷонро фидо карди,
Баройи хушнуди худ гаштаи ночора санъаткор.
Ба даст асбоб шабу рўз дарбадар мисли саги гумроҳ,
Баройи рисқу рўзи субҳу шом оввора санъаткор.
Ба таъзим умри ту бигзашт баройи ҳар касу нокас,
Дуто шуд қоматат чун риштаи зуннора санъаткор.
Ҳама хоби ширину ту чу булбул то саҳар нолон,
Қароргоҳи ту гашта гўшаи девора санъаткор.
Надонад ҳар касе қадри мақому санъати олий,
Ба байни ғайрисанъатҳо дили афгора санъаткор.
Касе коре надорад ки рухат маъюс, дилат гирён,
Ба маҷбур карда иҷро, бо дили садпора санъаткор.
Макун умри азизат сарф ба базми аз мақом берун,
Наояд умри ту дар ин ҷаҳон дубора санъаткор.
Касон ҳастанд ки, фарқи зоғчаю булбул намедонанд,
Чу мисли гул миёни сад ҳазорон хора санъаткор.
Гузашт умри азиз Илёс, наёфтам маҳрами асрор,
Бигуфтам дарди дил бар тамбўру сетора санъаткор.
Нью-Йорк, соли 1993.
МУҲОФИЗАТ КУНЕД МО ШОИРОНРО
Перевод: Ильяса Маллаева (последняя работа поэта)
Муҳофизат кунед мо шоиронро, муҳофизат кунед
Як аср, ним аср, бе гоҳ муҳофизат кунед.
Як соат, ним соат, лаҳза ба лаҳза,
Солҳою моҳҳо муҳофизат кунед,
муҳофизат кунед мо шоиронро.
Ҳамма якҷоя хоҳ гуно дорему хоҳе бе гуноҳ,
Муҳофизат кунед, муҳофизат кунед мо шоиронро.
Дар кӯчаҳо роҳ мегардад Дантеси сангдаст,
Ҳануз ӯ ҳақорати гузаштаро фаромӯш накард,
Ӯ надонист ки рӯзе мепаронад ину онро
Муҳофизат кунед ҳамеша мо шоиронро.
Нью-Йорк, 20 марта 2008 года.
Бася Малаева / Вена, Австрия