Читателям The Bukharian Times хорошо известно имя Ицхака Мавашева. Этот легендарный человек стал по праву называться гордостью бухарскоеврейской литературы и культуры. Его вклад в неё огромен.
Мавашев отличался разносторонней талантливостью натуры, широтой интересов, глубокими, поистине энциклопедическими знаниями в разных областях: поэт, мыслитель, ученый, знаток Бухарского Шашмакома и персидской поэзии, исследователь языка и культуры, талмудист, переводчик, автор ряда учебников.
25 ноября 2025 года было отмечено 120-летие со дня его рождения. Редакция The Bukharian Times объявила 5786 год Годом Ицхака Мавашева.
Мы продолжаем публиковать посвященные ему материалы. Сегодня вы познакомитесь с воспоминаниями Мавашева о периоде его жизни в Самарканде с 1916 до 1926 года. Текст переведен Авнером Мавашевым с иврита из книги “Фольклор ва Еддоштхо”.
….В 1916 году мне было 11 лет. Мой учитель Хахам Моше был изгнан русскими властями из Самарканда и вынужден был вернуться в Иерусалим. Уже в те дни в нас, бухарских евреях, утверждалось сионистское сознание. По инициативе комитета, созданного в Самарканде Илюшей Исахаровым, Эмануэлем Пилосовым, Малкиэлем Мавашевым, Хананией Ашеровым и Цви Хефецом из Иерусалима, открылась модерная (по тем временам) школа, в которой было четыре класса. В эту школу принимали детей из разных слоёв бухарских евреев.
Школа называлась “Общество любителей языка иврит”. В четвёртый класс брали всех, кто что-то знал на иврите, а в остальные три класса – всех, кто не знал.
В классе, в котором я учился, хахам Давид и учитель Гринберг обучали нас истории и природоведению, а немецкому языку – хахам Ицхак Зальц, австриец, который в Первую мировую войну был в плену у немцев. Один из учителей учил нас русскому языку.
В этой школе бухарские евреи впервые увидели скамейки и письменные столы. Всё это было в период пребывания у власти Керенского в 1917 году. К тому времени сионистское сознание уже укоренилось в нас. Мы надевали специальную школьную форму, на которой был изображён Маген Давид со словом “Циён” внутри звезды. Мы маршировали по улицам города и пели сионистские песни, такие, как “Съу нес ве дегель” (“Несите Чудо и Знамя”), “Шам ба Эрец, хемдат авот” (“Там, на земле предков”), “Ха Тиква” (“Надежда”), “Техазкена” (“Будьте сильными”) и т. д.
Однажды мы организовали спектакль на иврите на тему бар-мицвы. Мне уже 13 лет, и учитель готовит меня к бар-мицве. Он даёт мне задание выучить “Магила” наизусть. Так мы учились в этой школе до Октябрьской революции.
Чуть позже Илюша Исахаров открывает в Самарканде гимназию, назвав её именем своего отца – Хизкии Исахарова.Там мы учили иврит, географию, математику, историю и т. д. В то время школа считалась самой современной. Все учителя были ашкенази. Их имена – Амитин-Шапиро, Сименовский, Гринберг. Все они были заядлыми сионистами и рвались в Израиль, агитировали бухарских евреев на алию в Палестину. Но и это провалилось. Коммунисты начали уничтожать всех, кого подозревали в сионизме.
И всё же в первые дни революции власти организовали курсы для подготовки учителей по обучению иврита в школах бухарских евреев. Уроки этого языка продолжались до 1922 года. После этого всё изменилось. Нас стали обучать только на бухарском языке без сионизма и без иврита. В гимназии “Хизкия Исахаров” я проучился всего несколько месяцев, так как во время революции школу закрыли.
Что же происходило с народом в это время? Большинство были за революцию. Были организованы комсомольские организации, коммунистическая партия. Так как не было выбора – принимали всех, кто приходил. Коммунистическая волна начала обретать огромную силу. Среди большинства народа коммунисты при помощи пропаганды привлекали молодёжь, но детей богатых (буржуев) не разрешали принимать в партию.
И меня пригласили присоединиться к комсомольской организации. Но я решил идти по другому пути и поступил в религиозную школу мулло Ядидьи Ильяева. Я проучился там с 1917-го по 1922 год. Получил в этой школе асмаха шохета и бодека и стал дипломированным шохетом. В течение этих лет я и мои друзья изучали в иешиве у мулло Ёсефа Ходжаинова Талмуд. Короче говоря, после всех учений я стал дипломированным раввином. Двое моих друзей, которые учились со мной, сейчас живы и здоровы. Это Нерия Фузайлов и Шалом Фузайлов….
…..Пока я учился в иешиве, многое изменилось в духовной и культурной жизни бухарских евреев под влиянием революции в России.
В еврейском квартале (“шхуна”), который назывался Махаллаи боло, в доме Боруха Калонтарова открыли библиотеку под руководством Циона Ашерова. Чтобы привлечь публику, он организовал ансамбль популярных певцов того времени: Михоэля Толмасова, Михоэля Муллокандова, его брата Гавриэля и других. Иногда в Самарканд приезжали из Бухары такие певцы, как Левича. В библиотеке собиралось много людей, чтобы послушать певцов. Чтение книг никого не интересовало. Я очень любил песни и музыку и, несмотря на то, что был религиозным ортодоксом, посещал библиотеку каждый день и интересовался книгами.
Покойный Цион Ашеров собрал больше тысячи книг на иврите. Сначала я читал ботанику, затем перешёл к более серьёзным книгам. В течение года я со страстью прочитал почти все книги, подобно человеку, умирающему от жажды. Цион Ашеров был изумлён, что я читаю очень быстро и без отдыха. Я мог одновременно читать книги и слушать певцов. Это было началом моего развития в приобретении нерелигиозных знаний и усиления сионистских национальных чувств.
Среди книг, прочитанных мною, были история, поэзия, Бялик, Черняховский, Ахад-хаам, Менделе Мойхер-Сфарим, раби Йеуда Алеви, переводы на иврит русских, французских и римских писателей. Жаль, что спустя некоторое время библиотека закрылась, а книги на иврите исчезли.
На самом деле это было началом борьбы советской власти против языка иврит и еврейской культуры. Борьба продолжалась с 1920-го по 1922 год. С того времени и до самой смерти Сталина в 1953 году мы не говорили и не читали на иврите.
После того, как закрыли библиотеку, я продолжал быть шохетом, но тогда у меня уже появилось желание учить светскую культуру.
С 1922 года власти ввели новую экономическую политику (НЭП). И мой отец, как другие бывшие купцы, начал заниматься торговлей. Вместе с другими купцами он по дороге из Москвы в Ташкент попал в руки большевиков и был арестован в Ташкенте. Они конфисковали весь его товар стоимостью в 15,000 рублей. Так наша семья лишилась состояния и осталась ни с чем. Мы очень мучались от нехватки средств. Всего, что я зарабатывал как шохет, не хватало, чтобы прокормить семью.
Я не знал, что делать. Как-то случайно увидел группу знакомых бухарских парней с чемоданами. Они сказали, что едут в Ташкент учиться в Инпросе. Инпрос – это педагогическая школа. Таких школ в Ташкенте было пять: для узбеков, таджиков, туркменов, азербайджанцев и евреев.
Я захотел присоединиться к ним, но главные организаторы отказали мне из-за того, что я был сыном богатого. Однако группа друзей настаивала на том, чтобы меня взяли, угрожая, что без меня они не поедут. В те времена было тяжело организовать сбор еврейской молодёжи, так как все боялись, что на самом деле их собирают не в школу Инпрос, а на службу в армию. В конце концов у организаторов не было иного выхода, кроме как нехотя присоединить меня к группе. Главными организаторами группы были Бахор Кандхоров, Менаше Аминов, Арон Саидов и др.
На следующий день мне выдали путевку, а также наскоро и членский билет комсомольца. Так как я был сыном буржуя, мне отказали в выдаче денег на поездку. Несмотря на своё бедственное положение, я согласился и на это. Я тут же взял свой нож резника, точильный камень и продал их за 10 рублей одному из шохетов. Поездка в Ташкент мне стоила 1 рубль.
Пришёл я домой радостный и рассказал маме обо всём и отдал ей 6 рублей. Все члены нашей семьи плакали и говорили мне, что на самом деле я попаду в армию, а не на учёбу, и уговаривали меня отказаться от поездки в Инпрос. Но ничто меня не могло остановить. Я поехал в Ташкент, где надеялся увидеть своего отца. Его, наконец, освободили из-под ареста, но конфисковали всё его имущество, товар, деньги.
Инпрос являлся своего рода особенной школой, выпускники которой стали не только педагогами, но и учёными в разных областях науки. Все наши учителя были европейские евреи – ашкенази. Высокоэрудированные, грамотнейшие учёные, профессионалы. Большинство из них отлично знали иврит, но учили нас на русском языке.
В Инпрос принимали учеников, у которых было минимум 4 года общего образования. Нас было 150 молодых людей из Самарканда, в возрасте от 17 до 20 лет, у которых не было четырёх лет общеобразовательной школы. Но несмотря на это, нас согласились принять в Инпрос. Чтобы пополнить наше образование, открыли два класса двухгодичных подготовительных курсов. Итак, вместо четырёх лет мы должны были учиться 6 лет.
В Инпросе нас обучали всем основам науки: математике, физике, химии, зоологии, ботанике, биологии, истории, русскому языку и литературе, рисованию, географии. Была также гимнастика, спорт. Всё это в первые два года. Затем начали обучать наукам на более высоком уровне – намного выше, чем в средней школе. Затем прибавились психология, педагогика, дидактика, философия и методика. Также обучали специальной дидактике на каждый предмет. Студенты получали полную стипендию. Кроме стипендии, государство оплачивало все расходы, включая еду, одежду и т. д. В первый год нас кормили кошерной едой и даже проводили праздник Песах. Каждый раз специально для нас резали корову.
Первым нашим директором был Ицхак бен Симон из Иерусалима. Он не был сионистом. После него директором стал Рахмин Бадалов. В самом Инпросе действовали профсоюз и комсомольская организация.
Среди учеников каждый день были дежурные по кухне. Они следили за порядком, чтобы всё, что давали студентам, расходовалось по назначению. Школьная форма было особенной. В течение одного года мы получали 4 раза одежду в соответствии с сезоном. Пришли мы в школу в августе 1923 года, в первый подготовительный класс. Ученики, прибывшие из Ташкента, учились уже во втором году подготовительного курса. А над ними были студенты, у которых было 3 года общеобразовательной школы, которые поступили в 1921 году. Среди них был Азария бен Эфраим Муллокандов из Самарканда. Он и все члены его семьи погибли в 1942 году во время Ленинградской блокады. Также из Самарканда был Яков Пинхаси, который через 1-2 года после окончания Инпроса уехал в Палестину.
На жизнь в Инпросе и мировоззрение студентов влияли комсомольская организация и еврейская коммунистическая организация “Евсекция”, которые воздействовали на евреев с целью их ассимиляции и укрепления советской власти. Это влияние было значительным. Евсеки привлекали студентов, проводили различные мероприятия по указке коммунистической партии. Главой “Евсекции” был еврей-ашкенази по имени Богод. Он ничего не знал о бухарских евреях. Он думал, что существуют только евреи-
ашкенази. Но всё же именно он руководил всем, что было связано с образованием евреев. Он был сотрудником Министерства образования Узбекистана. Более того, была ещё специальная “Евсекция” для бухарских евреев, главным руководителем которой был Яхиэль Акилов. Эта организация была в тесной связи с Центральным Комитетом Компартии Узбекистана.
В Инпросе также был специальный клуб комсомольцев, где проводились встречи и собрания, были духовой оркестр, любительские спектакли и т. д. Была также небольшая группа певцов, танцоров, устраивались концерты. Особенно часто проводили дискуссии против религии и веры. Они хотели, чтобы мы стали атеистами. В те годы во всех республиках Советского Союза работали организации, которые назывались “Союз бойцов против религии”.
Устраивались диспуты. Приводили учёного и против него раввина. Были очень бурные споры, но никто из студентов в религии ничего не понимал, и все были на стороне атеистов. Я был единственный, кто знал Тору, Талмуд, и сопротивлялся всем, кто был против религии, но как религиозный ортодокс я не мог понять глубину доказательств против религии со стороны учёных.
Конечно, я не мог быть объективным. Я должен был быть субъективным и быть только на стороне религии, так как ещё не знал основ науки. По этой причине меня исключили из комсомола и объявили меня “чуждым элементом”. В те времена, если кого-нибудь объявляли “чуждым элементом”, не было принято увольнять с работы (как сегодня), также это не было поводом для отстранения от учёбы. У партии тогда ещё не было тяжёлых наказаний. Поэтому, несмотря на то, что меня объявили “чуждым элементом”, я продолжал учиться в Инпросе и не чувствовал, что я чужой. С другой стороны, все, кто был в Инпросе, включая директоров, преподавателей и студентов, относились ко мне, как обычно, и не придавали большого значения моему исключению из комсомола.
Будучи в Инпросе, я отличался от других студентов тем, что до этого я был раввином, но в науке я был, как все. А ещё в тот период я отличался талантом в рисовании. Учитель по рисованию меня высоко превозносил. В том же году я прочёл очень много книг на иврите. А вот русский язык у меня был очень слабым. Своими силами, без учителей, я выучил грамматику и русский язык. В конце первого года я сумел сдать экзамены за 2 года подготовительных классов и ещё за первый год учёбы. Итак, вместо двух лет подготовительных и четырёх обычных, я проучился в Инпросе всего три года.
Там была традиция оставлять на преподавательскую должность самого способного ученика. В первый год отличился Азария Муллокандов и остался преподавать в Инпросе, а годом ранее – Илюша Давыдов. И Азария Муллокандов, и Илюша Давыдов, и я были детьми богатых буржуев и отличились в учёбе. Остальные студенты были детьми бедных. Никто из них в учёбе не отличился.
Когда я закончил Инпрос, за высокие показатели в учёбе меня назначили преподавателем. Сначала я преподавал…..
1978 год
Рассказ на этом прервался – ввиду кончины Ицхака Мавашева.